Курбский в Тарту. Диалог беглеца с И. Грозным в истории и историографии

Бегство в Литву видного военачальника и приближенного И. Грозного князя Андрея Михайловича Курбского и последующая переписка беглого боярина с царем один из наиболее ярких эпизодов истории России ХУ1 века, многократно привлекавший внимание художников и историков нескольких столетий.

Описывая эпоху Грозного, к данному эпизоду обращались как крупные историки Х1Х века Н. И. Карамзин, С. М. Соловьев, В. О. Ключевский, так и публицисты и историки нашего века вплоть до самого последнего времени. Эпизод бегства Курбского неоднократно становился предметом художественного изображения. Ему были посвящены поэтические произведения К. Ф. Рылеева, А. К. Толстого, И. Л. Сельвинского, Д. С. Самойлова. Известна кинематографичевская разботка данной темы в фильме С. М. Эйзенштейна «Иван Грозный» (1). Подобное внимание историков и художников к вопросам бегства Курбского вряд ли случайно. Оно показывает не только специфическую сюжетность данного эпизода, но и его спорность, связь его с узлом некоторых важных социально-политических вопросов, к которым в разные времена обращаются представители различных исторических эпох, давая этим вопросам различное решение.

Для читателя Эстонии история бегства Курбского интерес на еще в одном отношении: именно из Тарту бежал в ночь на 30 апреля 1564 г. Курбский, пробыв здесь год Ливонским наместником, именно с Тарту связаны и последующие отношения беглеца с царем и оставленным отечеством. Будем надеяться, что в обстановке подъема национального самосознания в Эстонии данная тема не покажется исключительно «имперской», но касающейся исторических вопросов соприкосновения различных обществ и культур.

Обстоятельства бегства Курбского в Литву в основном из вестны. Они описаны историками прошлого века, начиная с Н. И. Карамзина и кончая обстоятельной работой А. Н. Ясинского(2). Значительный новый материал о данном событии добавили работы советских историков о С. Б. Веселовского и А. А. Зимина, в том числе вошедшие в издание переписки Курбского с Грозным статьи и комментарии Д. С. Лихачева, Я. С. Лурье, Ю. Д. Рыкова (3). Ряд работ посвятил данному эпизоду Р. Г. Скрынников (4).

Однако несмотря на разработанность основных моментов истории бегства Курбского, целый ряд обстоятельств этого бегства, в том числе и прямо связанных с Тарту, остается до сих пор неясным.

В числе таких неясных обстоятельств, например, отношения князя накануне отъезда с польско-литовским королем Сигизмундом II Августом. Некоторые авторы, в том числе Р. Г. Скрынников, полагают, что, вступив в эти отношения задолго до бегства, Курбский выдал королю вступившего в переговоры с царем шведского графа Арца, за что, якобы, получил солидную мзду от короля. До настоящего времени неизвестны почти никакие подробности пребывания Курбского в Тарту, в том числе место его жительства. Загадочными остаются ряд деталей этого периода его жизни, в частности, история оставленных Курбским в тартуском архиве писем, а также миссия посланного в Тарту Курбским Василия Шибанова, захваченного впоследствии воеводами Грозного.

Помимо фактологических неясностей, важным спорным мо ментом до сих пор остается вопрос оценки бегства Курбского. Споры вокруг этой оценки, начатые уже в переписке царя с опальным боярином, не утихают более 400 лет. Спорящих можно разделить на две основные группы: тех, кто поддерживая позицию Грозного в споре с беглецом, считают бегство Курбского изменой, и тех, кто занимая критическую по отношению к Грозному позицию, рассматривают побег князя как закономерный шаг подвергавшегося репрессиям поданного. Сторонники каждой из этих оценок достаточно многочисленны и представлены известными именами.

В числе сторонников версиии Грозного можно назвать, например, историков прошлого века К. Д. Кавелина, С. М. Соловьева; режиссера С. М. Эйзенштейна. Другую позицию занимали представители революционной традиции в России начиная с К. Рылеева; историки Н. И. Карамзин, В. О. Ключевский, видный народник Н. К. Михайловский и др. То, что спор об оценках бегства Курбского еще не окончен, показывают, например, уже упоминавшиеся работы известного советского историка Р. Г. Скрынникова, в которых автор исходит из оценки бегства Курбского как измены. Разбор данной точки зрения мы попытаемся дать ниже.

При этом спор между Курбским и Грозным обнаружил еще одну интересную особенность: он стал выходить за рамки обсуждения вопросов бегства князя, обращаясь к широкому кругу политических вопросов, казалось бы, с самым бегством прямо не связанных. Уже при жизни царя и боярина их спор стал спором различных политических позиций и, более того, своего рода экзистенциальным спором о «правой жизни» и «правой вере». Аргументами в этом споре аргументами сделались не столько логические выкладки, но основные жизненные успехи и поражения обоих полемистов. Не случайно по мере развертывания многолетней переписки Курбского и Грозного, продолжавшейся почти в течении всей их последующей жизни, письма авторов стали следовать за победами каждого из них и поражениями противника, что должно было подтвердить глубинную «божескую» правоту соответствующей позиции.

В чем же состоит необычная спорность истории бегства Курбского? Почему спор между царем и беглым воеводой, достигший необычной глубины уже при жизни обоих авторов, был продолжен в многолетней полемике сторонников и противников каждого из них?

Ответ на этот вопрос попытался дать уже известный историк С. М. Соловьев. По его словам в «драгоценной для истории переписке царя и опального боярина «высказались не одни только личные, современные отношения противников, в ней высказались родовые предания, в ней вскрылась историческая связь явлений» (5).

Очевидно, длительность и острота исторической полемики определилась не только глубокой противоположностью аргументации царя и бежавшего от его гнева воеводы. В основу спора обоих деятелей лег по существу один из кардинальных вопросов социального бытия человека: вопрос о соотношении прав вассала и государя, подданного и государства. За острым конфликтом царя и боярина архетипом стал конфликт человека и власти. Поэтому то или иное решение отдельными авторами или даже целыми эпохами данного конфликта, то, на чью сторону они становились и чьи доводы принимали, не только добавляло но вые аргументы в полемике, но и оказывалось своеобразной характеристикой самой системы взглядов данных авторов и соответствующих эпох.

1. ИСТОРИЧЕСКАЯ КАНВА СПОРА КУРбСКОГО И ГРОЗНОГО. «ГОСУДАРЕВ ИЗМЕННИК» В ТАРТУ. 1558-1564

Предыстория спора Курбского и Грозного приводит нас в Тарту (Юрьев, Дерпт) середины ХУ1 века. Отсюда в ночь на 30 апреля 1564 года Курбский совершил свой побег. Здесь боярин пробыл год в качестве Ливонского наместника, подвергнутый Грозным «малой опале».

1. Ливонская война и «малая опала». 1558-63

Военная карьера одного из первых воевод и любимца царя князя Андрея Михайловича Курбского (1528-1583) была связана с Тарту с самого начала Ливонской войны 1558-83 гг. Уже в 1558 г. вместе с И. П. Шуйским он возглавлял осаду города, взятого 18-19 июля 1558 г. русскими войсками у Ливонского ордена. Впоследствии Курбский красочно описал это сражение в «Истории о великом князе московском».

«Поидохом до великого места немецкаго, глаголемаго Дерпта, в нем же бискуп сам затворился со бурмистры великими и со жители града, и к тому аки две тысящи заморских немец, еже к ним приидоша за пенези. И стояли есмо под тем великим местом и градом (князь различает «град» — видимо, Вышгород, и «место» — нижний город — И. Р. ) две недели, пришанцовався и заточа все место тое облегши, от него же не могоша уже ни исходити, ни входити в него. И бишася с нами крепце, бороняще град и места, яко огненною стрелбою, тако частные вытечки творяще на воиско наше, воистину яко достоит рыцарьским мужем. Егда же мы стены меские из великих дел (пушек И. Р. ) розбихом, ово каменными, немалую тщету в людех сотворихом, тогда они начали ро ковати (вести переговоры — И. Р. ) с нами. . . Долго писати, но вкратце рещи: здали место и град». В результате переговоров из жителей был «оставлен каждыи при домех своих и при всех стажениях (имуществе И. Р. ), токмо бискуп выехал из места. . . к Москве» . . .

«И того лета взяхом градов немецких с месты близу двадесяти числом и пребыхом в тои земле аж до первозимия, и возвратихомся ко царю нашему со великою и светлою победою» (6).

В эти первые годы успехов русских войск их действия против рыцарей, как показывает, например, повесть Э. Борнхеэ «Князь Гавриил», поддерживали эстонские крестьяне. Тогда, по словам Курбского, «царь наш смирен был и по пути Господня закона шествовал» (7).

Вторично Курбский прибыл в район Дерпта весной 1560 го да, после того, как рыцари потеснили здесь царских воевод. Воспользовавшись перемирием и переносом военных действий на юг и против Литвы в район современной Белоруссии, в октябре 1559 года они разбили войско Захарии Плещеева, побив 70 «детей боярских» и 1000 слуг (8), и взяв Рынгу ( «град Рындех»). По словам Курбского, воеводы «многажды были поражены от немец», что объяснялось переносом действий русских войск «против царя перекопскаго» и не искусностью оставшихся стратихов». Положение в Ливонии осложнилось. Туда срочно был послан отряд Курбского. Вызвав князя, царь, по его словам, сказал: «принужден быхом або сам итти сопротив лифлянтов, або тебя, любимого моего, послати» (9).

«В самую весну, пишет Курбский, пришел аз в Дерпт, послан от царя». За два месяца до прихода основных сил (другие стратихи) его отряд совершил два удачных похода.

«Аз ходил два крат: первои под Белои камень (Пайде), от Дерпта осьмнадцать миль, на дело богатые волости и тамо поразил гуфец (отряд) немецкий». Затем, совершил ночной переход через болота («ночь же бе лунна», ибо «тамо светлы нощи бывают»), отряд Курбского вел в течение полутора часов (полторы годины) бои с рыцарями, которых, по словам Курбского было 4 полка конных и 5 пеших. Одержав победу, «оттуда возвратихомся паки к Дерпту» (10).

Когда летом 1560 г. в район Тарту прибыло большое войско царя во главе с Мстиславским и Шуйским, Курбский получил в нем командование передовым полком. В последующем наступлении под Вильянди (Феллином) произошло основное сражение, в котором было разгромлено войско ландмаршала («ленсмаршалка») Филиппа Шалльфон Белля и взят сам город Феллин.

В своем сочинении князь живо рисует историю маршала Филиппа, захваченного в плен слугой Алексея Адашева. Пленный Филипп «бе бо муж не токмо мужественный и храбрый, но и словеса полон, и остр разум и добру память имуще» (11).

Курбский описывает выдержанную в рыцарском стиле Дон Кихота речь Филиппа перед воеводами, в которой была изложена история завоевания края против «языцы зело жестоки» и в качестве причины поражения приведена была «потеря веры». Проникнувшись симпатией к Филиппу, Курбский, посылая его в Москву, «молихом царя много чрез эпистолию, да не кажет погубити его». Царь, конечно не послушался воевод, и «повелел погубити его», что по замечанию князя, было ошибочно и дипломатически. «И аже бы послушал нас, могл бы всю землю лифлянскую по нем мати, понеже имели его лифлянты, яко отца» (12).

Во время удачного наступления русских войск и взятия Феллина (Вильянди) с 21 августа 1560 г. было разбито Польско-литовское войско Полубенского и Ходкевича, пытавшееся поддержать рыцарей (13). Здесь Курбский впервые столкнулся на поле боя со своими будущими союзниками: после бегства он служил под непосредственным началом А. Полубенского.

Однако, в октябре 1560 г. наступление русских войск приостановилось после неудачи под Пайде (Вейссенштейном). В это время в политике Грозного произошел первый резкий перелом. В начале 1561 г. был подвергнут опале непосредственный начальник Курбского, Ливонский наместник и видный приближен ный царя, член «избранной рады» Алексей Адашев. Сосланный в сентябре 1560 г. воеводой в недавно занятый Вильянди, он был затем посажен под надзор воеводы Д. Хилкова в тартускую тюрьму, где и умер через два месяца, летом 1561 г. «от недуга огненного».

Согласно свидетельству Курбского в «Сказании о великом князе Московском», Адашева повелели «свести в Дерпт, и держан быти под стражею, и по дву месяцех потом в недуг огненный впал. . . Егда же о смерти его услышевше, клеветницы возопиша цареви: се твои изменник сам себе задал яд смертоносный и умре». (14).

По сообщениям некоторых путеводителей, его могила находится на кладбище Раади (15).

Неудача под Пайде совпала и с внешнеполитическим ухудшением положения России в Ливонии. В военные действия вместо распавшегося ордена включалась Литва. Ею была занята современная Латвия, Швеция, к которой отошел север Эстонии с Таллинном (Ревелем), а также отдельные замки, например Гельмет (Хельме). Тарту ( Дерпт) на долгое время стал прифронтовым городом и основным опорным пунктом Грозного в Ливонии.

Коль скоро главным противником России сделалась в этот период Литва, Грозный перенес главный удар против нее. В 1562 г. Курбский вместе с основной массой русских полков был направлен в район современной Белоруссии, где, несмотря на неудачу под Невелем в 1562 г. , ему принадлежала одна из первых ролей. Он возглавлял передовой полк при осаде Полоцка, взятого 15 февраля 1563 г.

Однако на смотре в Великих Луках в марте 1563 г. , куда прибыли победившие полки, Курбского ждала опала. Курбскому было поставлено в вину «согласие со изменники», т. е. с группой подвергнутого недавно репрессиям Алексея Адашева,а также с другой с боярской группировкой — двоюродного брата царя Владимира Старицкого.

В. Старицкий (его жена была двоюродной сестрой Курбского) обвинялся в стремлении завладеть престолом и контактах с Литвой. В начале 1563 г. произошла первая вспышка террора Грозного, предвещавшая опричнину.

«Скоро по Алексееве смерти и по Селивестрову изгнанию, писал Курбский, воскурилося гонение великое» (16). Наряду с другими были казнены близкие знакомые А. Курбского братья Сатины (Федор, Алексей и Андрей), П. Туров, брат А. Адашева Даниил, командовавший артиллерией в недавних ливонских походах; Д. Овчинин, И. Шишкин и др. В этих условиях и произошла «малая опала» недавнего любимца царя Курбского. Почетная ссылка могла предвещать и более тяжелые последствия. Еще свежа была память о смерти летом 1561 г. в тартуской тюрьме еще недавно всесильного А. Адашева.

Назначение на год в Тарту Курбский получил на смотре в Великих Луках около 8 марта 1563 г. (Известно, что царь при был туда шестого марта (17)). В Тарту князь должен был прибыть к Вербному воскресенью 3 апреля 1564 г. Перед отъездом князь побывал в Москве, где взял свою семью жену и восьмилетнего сына, а также необходимое имущество. Одновременно он посетил ряд своих близких знакомых, вскоре репрессированных Грозным. В частности, по словам Курбского, П. Туров сообщил князю о явившемся ему видении, «проповедающее смерть мученическую» (18).

По дороге в Тарту Курбский, видимо, посетил Псково-Пе черский монастырь, где беседовал с настоятелем монастыря Корнилием и старцем Вассианом Муромцевым, сыгравшем в после дующей истории Курбского существенную роль. Курбский был знаком со старцем с начала 1550-х гг, когда они вместе входили в группу лиц, инспирировавших реформы начального периода царствования Грозного, в том числе «Пресветлый» собор 1553 г. Курбский надеялся встретить в монастыре нестяжательские симпатии и опору против нового духовного окружения Грозного, санкционировавшего репрессии. В монастыре Курбский смог получить и материальную помощь.

Впоследствии, уже находясь в Тарту, князь обменивался со старцем Вассианом книгами и обсуждал богословские вопросы. К старцу обращены последние на родине письма Курбского, а также послания и из-за границы.

После посещения монастыря Курбский со свитой близких ему людей (М. Ф. Прозоровский, Л. Д. Дашков и др. ) направился в Тарту. Под началом князя было свыше 300 детей боярских. Дом, в котором поселился Курбский, по некоторым сообщениям находился на воеводском дворе; возможно, это был дом воеводы Федора Бутурлина. Местонахождение дома пока неизвестно. Возможно, он находился не на Тооме (в «вышгороде»), а на нынешней ул. Лятте, рядом с современным химкорпусом. В 1563 г., год прибытия Курбского, город сохранял еще все свои основные строения и был, видимо, одним из красивейших городов Ливонии. Сохранялась резиденция епископа, монастыри и церкви. Основному в годы Ливонской войны разорению Тарту подвергся лишь спустя семь лет, в 1571 г. после попытки мятежа бывших опричников Таубе и Крузе против Грозного.

В комнатах дворца (а вероятно, именно во дворце должен был располагаться тогдашний первый чиновник Грозного в Ливонии) Курбский разместил привезенную с собой библиотеку и на бор военных доспехов, которыми весьма дорожил. В задней комнате покоев «ызбушке малой» князем был оборудован тайник, в котором и были оставлены написанные им последние на родине «тартуские» письма.

2. «Тартуские письма» Курбского 1563-1564

Подборка близких к тартускому периоду писем Курбского, опубликованных Г. З. Кунцевичем в 1914 г. , включает в себя записку в Печерский монастырь (в собрании Кунцевича обозначенную номером VII) и четыре письма ( обозначенные Кунцевичем соответственно номерами УШ Х1): 1. Письмо Ивану Многоученому о правой вере (УШ), 2. Письмо некоему старцу (1Х), 3. Письмо Вассиану (Х), 4. Письмо ему же (Х1).

Посколько этой нумерацией пользуются историки, здесь и далее мы будем обозначать указанные тексты Курбского этими данными Г. З. Кунцевичем римскими номерами.

Без всяких сомнений к тартускому периоду 1563-1564 гг жизни Курбского историки относят первое и второе письма (УШ1Х). Написанным за границей они считают четвертое письмо (Х1) (19). Споры вызывает третье письмо (Х). Р. Г. Скрынников относит его к тартускому периоду, ряд других ученых (например, Н. Андреев) к заграничному (20).

Все четыре письма и предшествующая им в публикации Кунцевича записка весьма интересны.

Первое из них письмо «Иоанну Многоученому о правой верии» (УШ). Это письмо, без сомнения написанное в Тарту, со держит рассуждения на религиозные темы, облеченные в аллегорическую форму слов ангела, якобы явившегося автору во сне. Начальная часть письма содержит полемику по вопросу троицы как с протестантизмом, так и с иудейством. Протестантизм Курбский обвиняет в ошибочном разведении ипостасей Троицы, иудаизм — в излишнем cлиянии их.

То, что основное острие полемики князь направляет против протестантизма, заставило некоторых историков, в частности Р. Г. Скрынникова, предположить, что основным адресатом письма является некий протестантский священник вероятно, Иоанн Веттерман (21).

Однако в письме имеются моменты, которые позволяют существенно дополнить данное предположение.

Среди общих антипротестантских выпадов Курбский делает замечания, которые, видимо, не были прямо связаны с антипротестантской полемикой. Князь пишет о «злославных царех, страданиями и кровми мученическими украшенных», которые «правоверным людям, паче древних гонителей, муки и гонения наводяше». Указания о последствиях «гонительства» и «впадения в развращенные» «творящих беззакония» оканчиваются пророчеством: «царства ваша смятошася и претвердые грады разбиенны бысть».

Весь данный набор упоминаний о гонениях выходит за рамки полемики с протестантским священником и напоминает после дующие полные антидеспотических инвектив письма Курбского Грозному изза границы. Можно предположить, что сходные скрытые инвективы в письме к «Ивану Многоученому» предназначались для более высокого адресата, чем протестантский священник.

В пользу того, что письмо писалось в расчете не только на дерптского священника, говорят и два других важных факта. Первый из них записка Курбского в печерский монастырь (VII), написанная, вероятно, сразу после бегства его в Литву.

«Вымите бога ради, писал князь, положено писание под печью, страха ради смертнаго. А писано в Печеры, одно в столбцех, а другое в тетратях. А положено под печью в ызбушке моей малой;писано дело государское. И вы то отшлите любо к государю, любо ко пречистои в Печеры. Да осталися тетратки переплетены, а кожа на них не положена, и вы тех бога ради не затеряите». (21а)

Как мы видим из текста записки VII, два оставленные в тайнике послания (первым из них было наверняка письмо к Ивану Многоученому) предлагалось отослать «любо к государю, а любо к пречистой в Печеры». Это означает также, что первым адресатом обоих посланий (речь идет именно о двух) называется не кто иной, как сам царь Иван Грозный.

Другим фактом, указывающим в Грозном весьма вероятного адресата письма «К Ивану Многоученому», может считаться так же близость отдельных фрагментов письма с рядом мотивов первого послания Курбского Грозному. В частности, общим как для письма «К Ивану Многоученому», так и для первого послания Курбского к Грозному является место о «Кроновых, Зевсовых и Афродитовы болваном» (22).

Наконец, третьим общим моментом обоих писем является вопрос о Троице. Активная критика «уклоняющихся» от православия трактовок Троицы в письме «К Ивану Многоученому» интересно соотносится с началом первого письма Грозного к Курбскому. Как известно, это первое письмо в долголетней полемике начинается также с упоминания о Троице. Я. С. Лурье считает такое начало необычным для писем того времени и не находит ему объяснений (23). Однако подобное упоминание троицы в первом письме к Грозному может быть объяснено своим сходством как раз с рассуждением на данную тему в «Письме к Ивану Многоученому». Это упоминание может быть понято как намек на некие давние и возможно принципиальные споры по данному вопросу между Грозным и Курбским.

Все эти факты позволяют высказать мнение, что Веттерман был не единственным и может быть и вовсе лишь символическим адресатом письма «К Ивану многоученому». Весьма вероятно, что вторым, косвенным, а может быть, и основным «Иваном Многоученым» был сам царь Иван Грозный.

Перейдем теперь ко второму тартускому письму Курбского, адресованному в Печерский монастырь, и отмеченному публикатором Д. Кунцевичем как письмо к «некоему старцу» (IX).

Письмо открывается благодарностью старцу очевидно, Вассиану Муромцеву за полученную им Райскую книгу:

«Книга, глаголемая райская, пишет Курбский, от Вашей светлости к нам пришла», она «небесной красоте уподоблена» (24). Затем Курбский разбирает вторую полученную, возможно, также от Вас сиана Никодимову книгу, которую не приемлет как «евангелистом противну».

Разбор Никодимовой книги содержит амбивалентные замечания, близкие к уже цитированным упоминаниям предшествующего письма о «гонителях». и «злославных царех, кровми мученическими украшенных» «От хотящего народа, пишет Курбский, поставили его царем», «хватая священные во свидетельство своим словесем, межи себя сопротивная и неслыханная глаголет» (25).

То, что намек относился именно к Грозному, показывает и ряд строк послания, призванных смягчить остроту этого намека и успокоить испуганных адресатов:

«от худого ума и дебелого сердца дерзнух написать сия», пишет Курбский и предлагает старцу в случае чего уничтожить письмо: «аще бритосны строки сии явятся, и ты раздери и огню предай их. И всяк разумевая разумеет, яко хощет в настоящем. А уклоняющихся в развращенная поведет господь со творящими беззаконие».

Письмо оканчивается строками: «и многажды много всем челом бью, помолитесь обо мне окаянном, понеже паки напасти и беды от Вавилона на нас кипети многи начинают» (26).

Весьма любопытна и приписка к письму князя, видимо, са мого Вассиана: «Зри в концы писания сего, что глаголет, слы ша бо о себе благочестивыи сеи муж новеты изгнания великого князя, еще хотяше убити, и сего ради сице пишет, и помышляше, как избежати неправедного сего убиения» (27).

Очевидно, что упоминание «бед от Вавилона», т. е. «неправедного» государства, указывает на новые данные, полученные Курбским из столицы о готовящихся против него репрессиях.

Таким образом, можно утверждать, что данное письмо Курбского «к некоему старцу» (IX), как и письмо к Ивану Многоученому (УШ) было написано в Тарту незадолго до бегства.

Поскольку писем, остававшихся в тайнике князя после его бегства было два («одно в столбцех, другое в тетрадях»), то скорее всего речь идет об оставленных в «ызбушке малои» и написанных в Тарту именно двух данных письмах VIII и IX.

Второе из этих писем «к некоему старцу» несет очевидные следы прочтения в адресатом. Как это письмо могло попасть к старцам, мы попытаемся разобрать ниже.

3. Бегство Курбского и первое его письмо из Литвы

Мы видим, что в двух определенно написанных в Тарту письмах Курбского Ивану Многоученому и некоему старцу (Вассиану)наряду с богословскими вопросами князя все больше начинает волновать практический вопрос его собственной безопасности.

Курбский имел все основания для беспокойства. Уже на десятый месяц его пребывания в Тарту произошли весьма тревожные для него события. 26 января 1564 г. русские войска потерпели поражение в Литве под Уллой. Как стало обычным в таких случаях у Грозного, ответственность за военную неудачу была возложена царем на стороннников опальной группы. На этот раз репрессиям подверглись соратники Курбского по полоцкому походу князья Михаил Репнин и Юрий Кашин. Оба были убиты слугами Грозного: один на улице, другой в церкви. Как отмечают историки это первое в эпоху Грозного умерщвление бояр — членов высшего аристократического совета (28), нарушило неписанное табу предшествовавшей эпохи и стало началом времени террора.

Вероятно, Курбский узнал о событиях в столице в середи не февраля начале марта. Вскоре, в марте-апреле, видимо, и были написаны оба упомянутых тартуских письма к Ивану Многоученому и некоему старцу (Вассиану). Тогда же размышления о собственной участи должны были привести князя к мыслям о бегстве. Непосредственным толчком к побегу могли послужить и ливонские события. А. И. Ясинский предполагает, что гнев царя вызвали неудача переговоров о сдаче принадлежавшего шведам замка Гельмет (Хельме). Сведения о готовящейся сдаче замка русским достигли шведов. Пошедший на эти переговоры граф Арц был арестован, обвинен в сотрудничестве с царем и колесован в Литве перед рождеством 1564 г.

Провал переговоров о Гельмете мог вызвать обвинения в «заговоре» и стать одной из причин репрессий, начавшихся в Москве в конце января, а также подозрений против самого Курбского. По словам А. Ясинского «неудачное гельметское дело навлекло на Курбского гнев царя и по дозрение в измене» (29).

Р.Г. Скрынников считает, что Курбский был причастен к выдаче Арца и бежал, когда «предательство» раскрылось. Данное мнение (которое не разделяет, например, А. Ясинский) мы разберем ниже.

Когда до Курбского дошли вести об угрожающих его жизни замыслах царя, Курбский решился бежать. Н. Устрялов передает следующую, якобы имевшую место историю разговора Курбского с женой. «Хочешь ли, жена моя, спросил Курбский, видеть меня перед собою мертвым или, не видя, слышать, что я жив?» Нет, отвечала ему жена, я не хочу видеть тебя мертвым или даже слышать о твоей смерти». Тогда Курбский «прослезился и поцеловал сына девятилетнего» (30).

Решившись бежать из Дерпта, князь оставил в тайнике два письма, о которых говорит уже упоминавшаяся нами записка (VII).

В ночь на 30 апреля 1564 года Курбский выехал из города с 12 своими спутниками через ворота.

Воевода Федор Бутурлин доносил царю, что Курбский «через стену града Юрьева перелезе, ключи же врат градных по верже в кладезь» (31). Вероятно, данное сообщение Бутурлина не совсем точно. В нем можно усмотреть противоречие: если у князя действительно были ключи от ворот, то ему, очевидно, не было нужды «перелезать» через стену, тем более, что все 12 человек были верхом. Вероятно, однако, что глагол «перелезть» здесь значит просто «миновать».

Таким образом, в ночь на 30 апреля 1564 г. отряд из 12 всадников во главе с Курбским выехал из ворот города Тарту в сторону дороги, через гору Тооме, которую раньше пересекала улица на Ригу (нынешняя улица Рия), затем отряд ускакал в сторону Валмиеры.

Лошади были нагружены: каждый из спутников Курбского, как свидетельствует написанное позже письмо по поводу ограбления, имел сумку с различным имуществом; основной же ношей были деньги, включавшие видимо, значительную часть принадлежавших Курбскому средств.

По дороге в Валмиеру отряд Курбского проезжал через не давно сданный Литве Гельмет. В Гельмете Курбский и его люди подверглись ограблению. Подробности этого ограбления можно восстановить по Литовской метрике, содержащей жалобное письмо князя по данному поводу (она была написана лишь через три года после ограбленния).

Приведем некоторые выдержки из жалобы князя. По его словам, Курбский заехал в Гельмет «просячы до Волмеру о проводника». Однако «немцы тамошние гельмантские» его «поимали и взяли деи у него золотых черленых трыста, ланцух (цепь И. Р. ) золотый, в котором деи было золотых также трыста, обручык золотый, дукатов трыдцать, перстень золотый, секерку булатную, а з двух деи седел златоглав ободрали». Затем беглецы были доставлены в Армус.

Однако в Армусе их ограбление продолжилось. По приказу местного старосты у них отобрали оставшееся имущество «пензеи рублев московских сорок и чотыры; конь турецкий, . . . узды черкасские две, шаики лисьи две, двенадцать сумок служебных» (32). Это описание (в нем даны и денежные суммы предметов) весьма полно рисует нам имущество беглецов. Обобранный «свейскими немцами» (шведами) Курбский оказался в роли Остапа Бендера ХУ1 в. Впрочем, в противоположность последнему , если не согласиться с версией Р. Г. Скрынникова о расчетливом предательстве князя, роль Курбского была скорее трагична, чем комична: потерявший свое имущество воевода бежал с родины под угрозой неминуемой смерти.

4. Отношения Курбского с оставленным отечеством. Два письма Вассиану Муромцеву и история Василия Шибанова

Несмотря на эти инциденты отряд Курбского достиг Валмиеры (Вольмара), где Курбский остановился в первое время после побега за границу. Позже он получил княжество ковельское на Волыни. где, как об этом подробно рассказывает, например, историк Иванишев(33), боярин и прожил последующие годы своей жизни.

Прибыв в Валмиеру, князь написал отсюда свое первое письмо Грозному. Здесь же были написаны и другие письма, в частности, видимо, еще два (помимо упомянутого послания к «некоему старцу») письма старцу Вассиану (Х, Х1).

История данных писем прямо связана с отношениям князя с Тарту, где оставалась его семья и имущество, которое он продолжал надеяться вернуть.

Выше мы рассмотрели два тартуских письма Курбского. Обратимся теперь к продолжающую их тему следующему письму (X) адресованному опять же старцу Вассиану.

Это письмо открывается упоминанием о получении книг и счета от Вассиана. «Писанеице твое, любовию помазанное, дошло до меня, Герасимово житие и счет лето привезли же ко мне и» (34). После разбора религиозных книг (здесь, в частности, дается критика Никодимовой повести) и о государственных последствиях неправедных религий Курбский возвращается к политической реальности, упоминая в частности и о бедах, которые претерпевает «истинная религия» в «Литовской земли».

«Бедно видение и умилен позор! Таковых ради нестерпимых мук овым без вести бегуном ото отечествы быть; овым любезные дети своя, исчадия чрева свояго, в вечные рабыи продавати» (35).

«Горе грабящим и крови проливающим», пишет Курбский, и милости и суда не имущим во властех своех! Блажени и треблажени претерпевающии различные ненасти от таковых, за нане время отмщени есть будут» (36).

Существует ряд мнений по поводу данного письма. Р. Г. Скрынников в своей работе «Письма Курбского» считает, что письмо было написано Курбским еще в Тарту (37). Исходя из этой версии Р. Г. Скрынников считает, что письмо также находилось в тайнике Курбского в Тарту.

Этому мнению противоречит ряд фактов. Среди них, в частности, содержащееся в письме X упоминание Курбского о том, что Гарасимово житие и счет дошли к нему «летом». Весьма трудно предположить, что данным летом может считаться лето 1563 г. , вскоре после прибытия князя в Тарту. Вряд ли тем летом (еще до январских событий 1564 г. ) Курбский имел определенное намерение бегства и тем более решился бы высказать это намерение столь открыто. Даже в более осторожном упоминавшемся ниже письме к «некоему старцу» (1Х) боярин предлагает старцу сжечь письмо. Раскрывать же карты о бегстве в Литву летом 1563 г. , за 8 месяцев до этого было бы слишком неосторожно. Аналогично Курбский вряд ли мог заранее говорить о «вечных работах» для своих детей. Остается предположить, что «лето», о котором идет речь лето не 1563, но лето 1564 т. е. лето после побега.

То, что письмо к старцу Вассиану было, вероятно, написано в Валмиере (Вольмаре), подтверждается и другими содержащимися в письме реалиями, в частности, упоминанием о книгах Скорины а также о бедах, которые «в литовской земли церковь быть приемлет» (38).

Итак, есть веские основания считать, что письмо к Старцу Вассиану (X), как и последнее письмо у нему же были написаны уже после побега, летом 1564 г. в Валмиере. Если же данное письмо следует отнести к валмиерскому периоду, то в Тарту были написаны лишь два письма, которые и находились в тартуском тайнике Курбского (ср. в записке оба посланьица, «одно в столбцех, другое в тетратях»). Именно письмо «К Ивану Многоученому»(VIII) и «Некоему старцу»(IX).

История же последующих двух писем Курбского X и XI прямо связана как с отношением князя с Тарту, так и с историей известного слуги Курбского Василия Шибанова.

Широкое распространение получила историческая версия, согласно которой Шибанов был направлен к Грозному с первым письмом боярина. Не побоявшись верной смерти, он вручил письмо царю, который после пыток казнил его.

Эту версию воспроизвел, например, А. К. Толстой в поэме «Василий Шибанов» (1842). У А. К. Толстого преданный слуга сознательно идет на верную смерть, чтобы доставить письмо боярина: «а я передам и за муки письмо твое в царские руки».

С таким желанием он попадает в Москву и добивается встречи в царем.

«К царю Иоанну подходит пешой

И молвит ему не бледнея:

От Курбского, князя Андрея»

Иоанн на это:

«Подай сюда грамоту, дерзкий гонец

И в ногу Шибанова острый конец

рукою своею вонзает» (39).

Как показали историки С. Б. Веселовский, Я. С. Лурье, и Ю. Рыков (например, комментарии к Переписке Грозного и Курбского) версия о появлении Шибанова при дворе Ивана Грозного как добровольном шаге восходит к Латухинской Степенной книге, миниатюра из которой даже изображала вручение гонцом грамоты царю, который вонзает в его ногу свой посох (40).

Однако данная историческая версия была подвергнута критике. Академик С. Б. Веселовский, в частности, высказал сомнение, следовало ли Курбскому посылать на верную смерть своего человека, когда он мог передать письмо другими путями. Новые аргументы в поддержку такой позции высказали Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыков. Я. С. Лурье считает, что Шибанов не самостоятельно привез письмо к Грозному, но был захвачен воеводами в районе Печер или Тарту (41). Обстоятельства этого захвата данные историки считают неясными.

Вместе с тем в источниках можно отметить факты, которые проливают дополнительный свет на данное событие. Во-первых, это уже упоминавшаяся записка Курбского, направленная в Псково-Печерский монастырь(VII), и, во-вторых, 3-е письмо Курбского к Вассиану (Х1).

Как мы помним, в записке, написанной Курбским повиди мому уже в Вольмаре, высказана просьба вынуть из тайника два тартуских письма князя. Речь, как мы пытались показать выше, идет о письме к Ивану Многоученому (VIII) и Некоему старцу (IX). Эти письма Курбский просил передать либо государю, либо ко пречистой в Печеры.

Во-вторых, нам известно, что находившееся в тартуском тайнике письмо некоему старцу (очевидно, Вассиану) было старцем получено. Это следует из помет на письме: «Зри в концы писания сего, чего глаголет. . . » и т. д. Нет достаточных оснований, как это делает Р. Г. Скрынников, считать, что данная приписка была добавлена переписчиками (42). Приписка, по- видимому, было сделана Вассианом для пояснения возможно, дру гому лицу в монастыре — вероятно, настоятелю Корнилию.

Для того, чтобы быть прочитанной Вассианом, письмо должно было быть доставлено в Псково-Печерский монастырь. Есть все основания считать, что передать его мог тот же В. Шибанов. Из этого следует, что Шибанов не мог быть захвачен воеводами непосредственно при посещении тайника Курбского в Тарту, поскольку в таком случае старцы не получили бы содержавшегося в тайнике письма и не могли бы сделать на нем помет, свидетельствующих о прочтении.

Как мы знаем, Шибанов попал в руки воевод не ранее лета 1564 г. значит, уже после того, как он изъял из тайника Курбского в Тарту («ызбушке малои») два указанных письма и передал их печерским старцам.

Таким образом можно предположить, что Шибанов был захвачен уже после того, как он посетил Тарту (Дерпт) и Печерский монастырь, где он передал письмо VIII и IX старцам.

Где был захвачен Шибанов? Этот вопрос пока неясен. Однако на него могут помочь ответить два написанных вслед за указанными последних письма Курбского к Вассиану (у Кунцевича X и XI).

Важный факт здесь начало последнего письма Курбского в Печерский монастырь (Послание к старцу Васьяну, XI).

«Посылал есми к игумену и к вам человека своего бити челом о потребных животу, и для недостоинства моего от вас презрен бых» (43).

Указанное последнее письмо Курбского содержит и другие упреки старцам не только в том, что они отказали ему в требуемой ссуде, но и в предательстве. Старцы, пишет Курбский, » есте нас предали (вариант «продали») и отчаяли» (44).

Обвинение в предательстве позволяет высказать предположение: не был ли посланец Курбского выдан воеводам Грозного старцами уже после того, как изъятые им из тайника два тар туских письма Курбского были ими прочитаны? Участие старцев в выдаче Шибанова возможно, хотя оба они и были впоследствии в 1573 г. казнены Грозным и хотя Курбский и позже (в истории «О великом князе Московском») отзывался о Вассиане с большим уважением. (45). Если бы Шибанов был захвачен с письмами старцам случайно, то письма к старцам могло быть слишком серьезной уликой против них и вряд ли им удалось бы сохранить свою жизнь до 1573 г. Остается предположить, что они так или иначе содействовали захвату Шибанова, что подтверждает и упрек Курбского старцам в предательстве. Возможно, в выдаче основную роль играл не Вассиан Муромцев, но настоятель(игумен) Корнилий.

Сама последующая казнь Корнилия не опровергает этой версии, поскольку такая же участь ждала и других воевод- участников акций против Курбского в районе Печер и Тарту — воевод Бутурлина и Морозова. (Все они были казнены в 1573-75 гг).

Важный факт в описываемой истории казнь в 1564 г. тартуского воеводы Д. Хилкова. Был ли он обвинен в бегстве Курбского или же в пособничестве Курбскому и Шибанову?

Далее, был ли захвачен Шибанов в самом монастыре, при вторичном посещении Дерпта или же на границе?

Как намек на историю Шибанова могут рассматриваться слова Курбского из его третьего письма Грозному о трудности доставки писем царю: «Затворил еси царство Руское, сиречь свободное естество человеческое аки во аде твердыни. . . А естли изымают на пределе, — писал Курбский, того казниш различными смертми». (46)

Не был ли Шибанов тем, кто, по выражению Курбского был «изьят на пределе», т. е. на границе государства? Следует, однако, иметь в виду, что под «пределом» в те времена могли иметь в виду не только пограничные посты но и приграничные районы в целом в том числе и районы Дерпта и Печер.

Тартуские письма подтверждают неправомерность версии о «предательстве» Курбского, остаиваемой, в частности,Р.Г. Скрынниковым. Р.Г. Скрынников считает, что на родине Курбский «до последнего дня не подвергался прямым репрессиям» и «на самом деле его гнал страх разоблачения». Скрынников считает готовящийся арест Курбского обоснованным, как и подозрения Грозного о его предательстве, о чем, по Скрынникову, свидетельствует письмо польского короля Сигизмунда в конце 1562 г. о «добром начинании» Курбского, а также наличие у беглеца иностранных денег (62).

Однако данные факты явно недостаточны для доказательства измены князя. Если бы Курбский, как считает Скрынников, получил деньги от короля Сигизмунда, ему, очевидно, не было бы нужно просить седств у печерских монахов. Иностранные деньги могли попасть к воеводе в ходе боевых действий. Кроме того, его орабление в Гельмете также достаточно определенно говорит о том, что бегство 1564 г. было как для него, так и для литовской стороны, неожиданым и очевидно неподготовленым.

Характерно также, что в последующей переписке Грозный (чьей маниакальной подозрительности вообще доверять трудно) не приводит никаких фактов, подтверждающих какие-либо факты о серьезных контактах боярина с литовцами до бегства.

5. Переписка Курбского и Грозного

Допрос и казнь Шибанова последовали в июне 1564 г. При Шибанове воеводами было захвачено и первое письмо к Грозному. Тогда же, в июле 1564 г. царь написал и свой пространный ответ на это письмо первое «многошумящее» послание беглому боярину.

С первого обмена писем в 1564 г. началась переписка царя и опального боярина, продолжавшаяся не менее полутора десятилетий.

Первое «презлое» письмо Курбского было написано в 1564 г. в Вольмаре. Оно обвиняло Грозного в несправедливом избиении верно служивших ему бояр, т. е. выражаясь метафорическим библейским языком, в том, что царь «побил сильных во Израиле». Получив письмо, Грозный отписал Курбскому в этом же году пространное «многошумящее» послание. В современных изданиях это послание превышает 40 страниц, и, в двадцать раз превосходя первое письмо Курбского, составляет тем самым 4/5 всей переписки. В этом первом своем письме Грозный, с привлечением многочисленных источников, стремился доказать «собацкую измену» Курбского и бояр, а также свое право «подовластных своих жаловати и казнити» по собственному усмотрению (47).

Второй обмен письмами произошел в 1577 году. Именно в этом году Курбский смог отправить Грозному свое второе «двойное» письмо, часть которого, вероятно, была написана раньше 1577 г. (48). Получив это дополненное письмо, Грозный ответил на него в том же 1577 году, в момент своих наи больших политических и военных успехов. В этом году им были произведены успешные походы в Ливонии и Польше, захвачен город Вольмар, куда в свое время бежал Курбский. Примерно в это же время были казнены и недавние корреспонденты Курбского в Печерском монастыре. Факт захвата Вольмара Иван не упустил случая обыграть. Именно здесь было написано его второе письмо боярину.

1577 год, когда произошел таким образом последний обо юдный обмен письмами между Курбским и Грозным, интересен для нас также и в другом отношении. После летних удач в Латвии и исключительно жестокого разорения Вендена (Цесиса) Грозный в этом году остановился в Тарту (49). В это же время туда царем был привезен пленный датский принц Магнус. С помощью принца, периодически изменявшего Грозному, царь тем не менее вел длительную династическую игру в Ливонии. Из Тарту в 1577 г. Грозный отправился во Псков. Возможно, именно в этот пе риод произошла казнь корреспондентов Курбского в Печерском монастыре старца Вассиана и настоятеля Корнилия. Другими предположительными годами их казни могут быть 1573 и 1575 годы. (50).

В конце 1570х годов после указанных событий и в ответ на второе письмо Грозного Курбский написал Грозному свое третье послание. Письмо писалось с 1577 по 1579 г. в несколько приемов. Последняя дата совпала с контрнаступлением польско-литовских войск и взятием ими городов Полоцка и Сокола. В своих новых упреках Курбский опирался, таким образом на реальные успехи своего нового сюзерена.

На это письмо Курбского Грозный не ответил. Переписка опального боярина с царем продолжалась тем самым 15 лет почти до смерти Курбского и Грозного, умерших, соответственно, в 1582 и 1583 гг. Эта почти одновременная смерть и стала концом диалога и параллельных судеб двух российских вельмож.

II. СПОР ГРОЗНОГО И КУРбСКОГО В ИСТОРИИ И ИСТОРИОГРАФИИ

Выразившиеся в переписке Курбского и Грозного позиции, так же как и личности самих спорящих, получили в историографической литературе различные, порой противоположные оценки. Поступок и саму фигуру Курбского негативно оценивали, как правило, авторы, склонные к утверждению положительной исторической роли Грозного. Признание противоречивости царя часто лишь дополняло данную точку зрения.

Две точки зрения на поступок Курбского (измена не из мена) сложились сразу же после бегства Курбского. Грозным была написана специальная бумага «об измене Курбского», подлежавшая россылке во все Российское государство и дошедшая до нас в соединении с первым письмом Грозного Курбскому. Как говорилось в письме, Курбский «учал нашему государю делать изменные дела, и государь был хотел его наказати, и он, узнав свои изменные дела, и государю нашему изменил» (51).

Другую оценку бегства содержало письмо Тимофея Тетерина М. Я. Морозову, ставшему посе казни Хилкова воеводой в Дерпте. По Т. Тетерину Курбский и другие беглецы бежали «не от государева неповиновения», а бежали от гонителя, во многих нес терпимых муках и от поругания ангельского образа» (52).

К числу последующих авторов, стремившихся доказать ко нечную правоту Грозного, можно отнести, в частности, А. Каты рева-Ростовского, В. Г. Белинского, К. Д. Кавелина, С. М. Соловьева. Уже современник Ивана Грозного Андрей Катырев- Ростовский (в 1559 г. он был воеводой в Дерпте) характеризовал Грозного как «мужа чюдного рассуждения», который, хотя и был «жестокосерд, на пролитие крови дерзостен и неутомим», но «много доброго совершил, воинство свое весьма любил» (53). Князь И. Щербатов в известном очерке о «повреждении нравов в России» видел в Грозном наряду с «низостью сердца» «великий и прегордый разум» (54).

Линию позитивной в конечном счете оценки Грозного продолжали молодой В. Г. Белинский и К. Д. Кавелин. Молодой Белинский в 1836 г. не отрицал, что Грозный был тираном. Его, однако, привлекал в царе «колоссальный характер», душа «энергическая, глубокая, гигантская». Давая в своем разборе «Истории» Н. Полевого яркий портрет царя Ивана, Белинский видит в Грозном «падшего ангела», который «и в падении своем обнаруживает силу характера гиганского и ума высокого». Опричнина рисуется молодому Белинского как справедливая месть «восставшей крамоле» боярщины (55). К мнению Белинского присоединяется К. Д. Кавелин. Он подчеркивал государственные способности Грозного, его размах и воображение. Согласно Кавелину Грозный сознавал идею государства «как поэт», который сделался тираном, разочаровавшись в возможности осуществить свои великие проекты. Положительно оценивалась Кавелиным и опричнина: в ней Грозный «поставил в государственном управлении начало личного достоинства» (56).

Позитивные моменты деятельности Грозного стремился подчеркнуть автор известной «Истории России с древнейших времен» С. М. Соловьев. Считая царя Ивана предшественником Петра, С. М. Соловьев относил недостатки Грозного за счет дурного воспитания и, по словам позднейших комментаторов, «старается по возможности обелить и возвысить его» (57).

В советской историографии и критике положительная оценка Грозного стала преобладающей в период конца 1930х на чала 1950х годов. В художественных произведениях того времени В. Н. Костылева, А. Н. Толстого, В. Соловьева и И. С. Сельвинского, а также известном фильме С. М. Эйзенштейна «Иван Грозный» яркими штрихами рисовалась прогрессивная роль Грозного как борца за «великое дело централизации» России против боярского сепаратизма. Историки официального сталинского направления , как например, С. В. Бахрушин, характеризовали царя Ивана как «крупного государственного деятеля своей эпохи, верно понимавшего интересы и нужды своего народа и боровшегося за их удовлетворение» (58). Жестокости царствования Грозного изображались как необходимые издержки этого положительного процесса.

В специальном постановлении по поводу журналов «Звезда» и «Ленинград» (?) в 1946 г. подвергалась резкой критике вторая серия фильма С. Эйзенштейна «Иван Грозный», где были показаны противоречия царя и его опричнины: «Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма «Иван Грозный» обнаружил не вежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-клукс-клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета» (59).

Подобному пониманию деятельности Грозного в большинстве приведенных работ соответствовала и негативная оценка А. Курбского. Так, в фильме С. Эйзенштейна «Иван Грозный» «государев изменник» предстает хитрым и своевольным властолюбцем, чей внешний облик » как нельзя лучше выдает аморфность его характера, ничтожество страстей, объясняет те колебания между преданностью Ивану и корыстным тяготением к его врагам, из которых не выходит гордый, болезненно самолюбивый князь» (60). Отъезд Курбского характеризуется как измена царю и отечеству, а письма князя как «облыжные грамоты» (А. Майков) (61).

Небезынтересно в этой связи разобрать интерпретацию конфликта Курбского и Грозного в недавних работах советского историка Р. Г. Скрынникова.

В монографии «Иван Грозный» (1975) и статье «Бегство Курбского» (1977) (отчасти и в ряде других своих работах Р. Г. Скрынников рассматривает побег боярина как национальную измену. Курбскому ставится в вину его отъезд из России и участие в военных действиях на стороне Литвы. По мнению Скрынникова, Курбский вступил в контакты с Литвой в основном по корыстным соображениям, и именно измена обусловила его побег. В свое время мы вернемся к данной точке зрения. Сейчас следует перейти к разбору второй линии в историографических интерпретациях спора царя и боярина: точку зрения сторонников Курбского и противников Грозного.

Критическую оценку деятельности и самой личности Грозного высказывали уже его современники. Они отмечали в царе превращение «многомудренного ума в нрав свирепый», благодаря чему он «стал мятежником в собственном государстве» (63).

Ряд современников, например, английский посол Флетчер, рисовал объективную картину опричнины. Впоследствие негативную оценку деятельности царя Ивана давали Н. Карамзин, Н. Погодин, декабристы, К. Аксаков и Н. К. Михайловский, В. О. Ключевский и многие другие.

По словам Н. Карамзина, в 1Х томе «Истории государства Российского» впервые реалистично составившего «огромную книгу убийств сего царствия смертоносного», Грозный «губительной рукою коснулся самих будущих времен, ибо туча доносителей, клеветников, кромешников, им образованных, оставила злое семя в народе. И если иго Батыево унизило дух россиян. то. без сомнения, не возвысило его царство Иоанново» (64).

Весьма резко отзывался о Грозном Н. Погодин, чья оценка и вызвала противоположную реакцию Белинского. В отличие от Карамзина, Погодин не считает Грозного самостоятельным деятелем, указывая на его подчинение различным влияниям. Грозный у Погодина, осуждающего опричный террор, это «злодей, зверь, говорун, начетчик с подъяческим умом». «Надо же ведь, замечает Погодин, что такое существо, как Иван, потеряв шее даже образ человеческий, а не только лик царский, нашло себе покровителей» (65).

Критический подход к политике Грозного сочетался у рассмотренных авторов с иной, чем это было в апологетической Грозному традиции, оценкой поступков и писаний Курбского. Логичные основания бегства князя приводил еще хронист ХУ1 в. Ф. Ниештадт: «великий князь хотел умертвить Курбского постыдной казнью, но Курбский ночью успел перелезть через крепостную стену и ушел к королю польскому» (66). Н. Карамзин и Н. Погодин, хотя и критиковали Курбского за то, что он «пристал к врагам отечества», видели в его бегстве результат репрессий царя. «Бегство, писал Н. Карамзин, не всегда измена . Гражданские законы не могут быть сильнее естественного: спасаться от мучителя». Что же касается писаний боярина, то, по словам Карамзина, Курбский «писал для россиян, которые читали сию книгу с жадностью, списывали, хранили в библиотеках, не только частных, но и казенных. Такой чести не оказывают лжецу» (67).

Выявленная таким образом Карамзиным противоречивость и трагическаая коллизия Курбского как «бегуна от отечества» повлиялана на изображение его в литературе начала ХIХ в. Эта тема была развернута Рылеевым в первой из его известных дум, посвященной Курбскому. Называя боярина «позором и славой русских стран» и показывая его переживания на чужбине, Рылеев указывает причину бегства князя в тирании Грозного.

«За то, что изнемог от ран

Что в битвах край родной прославил

Меня неистовый тиран

Бежать отечества заставил. » (68)

Нельзя обойти оценку Курбского, данную А. С. Пушкиным в «Борисе Годунове» (1825). Оценка эта, хотя и вложена в уста Самозванца (а также сына Курбского), видимо, раскрывает точку зрения самого поэта. Услышав о Курбском, Самозванец восклицает:

«Великий ум! муж битвы и совета!

Но с той поры, когда являлся он,

Своих обид ожесточенный мститель,

С литовцами под ветхий город Ольгин

Молва о нем умолкла».

Сын Курбского на это отвечает:

«Мой отец

В Волынии провел остаток жизни

В имениях, дарованных ему

Баторием. Уединен и тих

В науках он искал себе отрады,

Но мирный труд его не утешал:

Он юности своей отчизну помнил

И до конца о ней он тосковал».

Самозванец:

«Несчастный вождь! Как ярко прозвучал

Восход его шумящей, бурной жизни!

Я радуюсь, великородный витязь,

Что кровь его с отечеством мирится.

Вины отцов не должно вспоминать;

Мир гробу их! Приближься, Курбский. Руку!

Не странно ли? Сын Курбского ведет

На трон кого? Да сына Иоанна. . .

Все за меня:и люди, и судьба. » (69)

В русской общественной мысли второй половины Х1Х века, как мы видели на примере Михайловского, возрастают симпатии к Курбскому как критику тирана, «выбравшему свободу». После Карамзина перед историками предстала полная картина нелепостей внутренней и внешней политики Грозного, которая не могла быть объяснена рационально государственными нуждами, но требовала признания некоторой внерациональной логики поведения тиранической личности. Изощренные казни эпохи Грозного (в частности, казнь шахского слона, отказавшегося встать перед Грозным на колени) показывают, по К. Аксакову, что в Грозном билась «художественная жилка отвлеченного художника, лишен ная всякой нравственной основы» (70). Н. Костомаров поддерживает мнение Карамзина о «сумасбродном тиране, которого но вейшие историки, постепенно поднимая, дотянули до того, что указывают в нем идеал не только для русского, но и для целого славянского племени» (71).

Народник Н. Михайловский указывал на психопатическую наследственность Грозного, замечая в его характере «сочетание крайней слабости воли с непомерной властью, недаром пугавшею современников». Отличие Грозного от классических римских тиранов Калигулы, Тиберия, Клавдия, Нерона Н. Михайловский видит в неожиданных приступах смирения и покаяния (72).

С. Е. Соловьев, автор книги о Грозном подобно Михайловскому, привел убедительный материал против апологетических Грозному исторических теорий. «Что бы нам ни говорили о блеске его правления, мы никогда не должны забывать о главном результате его. Этот результат развращение народа» (73).

Рассматривая позицию Курбского как «протест против тирании военно-крепостнического режима», историк А. Кизеветтер отмечал, что в своих сочинениях боярин «показывает мастерскую картину всеобщего разгрома в государстве Грозного» (74).

Объективный итог исследований эпохи Грозного в Х1Х веке подвел В. О. Ключевский. По его словам, попытавшись завершить государственный порядок, заложенный его предками, Грозный «незаметно для себя кончил тем, что поколебал сами основания этого порядка». «Карамзин, пишет далее Ключевский, преувеличил очень немного, поставив царствование Ивана, одно из прекраснейших вначале, по конечным его результатам наряду с монгольским игом и бедствиями удельного времени. . . Его можно сравнить с богатырем, который, чтобы погубить своих врагов, на самого себя повалил то здание, на котором эти враги сидели» (75).

Интересна и точка зрения Г. В. Плеханова на историю Курбского, высказанный в его «Истории общественной мысли». Г. В. Плеханов противопоставляет Курбского Грозному, «идеологу самодержания в восточном смысле этого слова». В отличие от Грозного Курбский, по Плеханову, «несмотря на свой несомненный консерватизм, представляется в своих письмах сравнительно свободолюбивым человеком и тем привлекает к себе сочувствие читателя. . . В нем нет холопского настроения. В его лице московский боярин отказывается сложить свое человеческое достоинство к ногам государя» (76).

Критическую в конечном счете оценку получила деятель ность Грозного и в советской историографии 1920х годов (С. Ф. Платонов), а также 1950-60 годов. В этот последний период против преувеличения роли Грозного выступил С. М. Дубровский. Такая позиция была подтверждена богатым историческим материалом в работах академика С. Б. Веселовского и проф. А. А. Зимина (77).

После длительного перерыва подобные же оценки Грозного появились лишь в период перестройки. В. Кобрин в работе об Иване Грозном (1989) называет царскую версию отношений князя и боярина «апологетикой деспотизма». (. . . ) (78).

Таковы основные точки зрения в споре царя и беглеца. Как мы видим, и тот и другой нашли как своих сторонников, так и своих противников. Присоединяясь к точке зрения Грозного или позиции Курбского, о себе заявили различные авторы и эпохи. Одни отдавали предпочтение идее целостности государства, рассматривали эту идею как истинную и справедливую в ее полемике с идеей личного и частного, которое оценивалось как малозначительное. Другие же напротив отстаивали как справедлвое право отдельного и личного в его проивостоянии государсвенному целому, осознаваемого в качестве деспотического и, выражаясь словами Маркса, «иллюзорного». В споре выявились последователи жесткого централизма и федералисты; консерваторы, либералы и революционеры. Кто же прав в споре, продолжавшемся четыре столетия? Аргументы какой из сторон следует признать наиболее убедительными? На чьей стороне правота на стороне беглеца, покинувшего свое отечество, или царя, управлявшего этим отечеством, но своей политикой вынудившего подданного на бегство?

Конечно, точка зрения современного права и позиция права ХУ1 века может быть различна. Однако это различие не должно мешать сопоставлению данных точек зрения и вынесению определенного решения.

Что хочет доказать Грозный Курбскому? Если Курбский го ворит о безвинном преследовании его, то Грозный хочет пока зать «собацкую измену» князя. Вместо того, чтобы покинуть страну ради царского «малого слова гневна» и примкнуть к врагам отечества, Курбскому, чтобы подтвердить свою невинность, следовало бы, по Грозному, принять даже неправедную казнь от руки государя.

В своих обвинениях боярина дальше Грозного идет Р. Г. Скрынников. Он утверждает, что Курбский бежал даже не от «слова гневна», и не от репрессий Грозного, но потому, что еще за полтора года до бегства изменил царю, вступив в контакт с Сигизмундом. В течение этого времени Курбский, по мнению Скрынникова, выдал Сигизмунду ряд военных операций Московского государства, а также состоявшего в контактах с царем графа Арца. За это им были получены большие деньги, конфискованные у беглеца во время его бегства через замок Гельмет. Р. Г. Скрынников считает, что Курбский был вынужден бежать, опасаясь разоблачения своей измены, тогда как помимо этого серьезной угрозы ему от Грозного не было (79).

Разберем эти обвинения Р. Г. Скрынникова, идущие в русле того направления историографии, которое, как и сходное течение в современной политической жизни СССР можно назвать «национал-патриотическим». Итак, Курбский покинул отечество и даже примкнул к его врагам. В точки зрения национального государства данный факт действительно обычно подлежит осуждению. Однако не всякое бегство из национального государства автоматически должно быть осуждено с национальной точки зрения. Вопервых, национальные интересы страны могут вовсе не совпадать с политикой того или иного (например, самодержавного) государства в данных национальных рамках, а тем более с деятельностью отдельного лидера этого государства.

Если же политика определенного политического режима или государственной личности сами противоречат национальным интересам, то неповиновение этому режиму или противодействие ему (пример этому дала революционная традиция в России) не только не является антинациональным, но, напротив, может быть в глубоком смысле более национальным, чем поведение апологетическое; в случае России можно сопоставить в этой связи точку зрения официальной народности и позицию декабристов. Стремясь доказать «антинациональность» поведения Курбского, Скрынников тем самым скрыто предполагает, вслед за Бахрушиным и др. авторами 1940х гг, что политика Грозного носила как раз национальный характер и «соответствовала интересам народа». С этим мнением нельзя согласиться. Результаты политики Грозного были катастрофичны для России. Начатый в середине ХУ1 века предбуржуазный подъем сменился к концу столетия невиданным разорением. Страна потеряла вполне доступные вначале вы ходы к Балтике и, в результате унизительного мира, ослабила свои западные границы. На юге оживившейся орде удалось ликвидировать результаты казанской и астраханской побед, разорить не только юг, но и центр России. Была полностью сожжена Москва.

Внешние неудачи дополнялись внутренним разгромом. Жертвой опричного террора пали все скольконибудь значительные лица эпохи, включая, на последнем этапе, и самих опричников. Опричное войско, в лучшем стиле усобиц прошлого, разорило Новгород и Псков, массу удельных поместий. 2/3 крестьян в центральных областях покинули свои земли. Называемая Скрынниковым цифра жертв опричнины — 4 тыс. — явно занижена. По признанию историков, опричный террор, дополненный эпидемия ми, унес несколько десятков тысяч человек немалую долю тогдашнего 9 миллионного населения страны (80).

Начиная свое царствование успехами, предвосхищавшими успехи Петра 1, Грозный впоследствии вел противоречивую и гибельную как для страны, так и для собственной династии политику. Создав невиданный в Европе того времени деспотизм, Грозный стал не Петром 1 ХУ1 в. , но российским Калигулой. Однако тирания не может быть эффективным способом управления; «мятежник в собственном государстве» Грозный принес стране разорение, не идущее ни в какое сравнение с булавочными уколами Курбского. Карамзин был недалек от истины, поставив разорение в конце царства Грозного в один ряд с разрушениями в результате ордынского нашествия (81).

Бегство воеводы из страны в таких условиях не может быть осуждено с выдвигаемых Скрынниковым «национальных» позиций. Рассмотрим, во-вторых, какие дополнительные мотивы стояли за отъездом Курбского. Утверждение Грозного, что против боярина у него было лишь «одно слово гневно», современные историки вряд ли сочтут сколько-нибудь убедительным. В последующей переписке Грозный сам признавал, что хотел казнить своего недавнего любимца (82).

Но даже и без этого признания ясно, что участь Курбского не могла быть иной, чем участь большинства приближенных Грозного или даже просто скольконибудь значительных деятелей этой эпохи. Например, всех дерптских воевод начала Ливонской войны Ф. Бутурлина, Д. И. Хилкова, М. Я. Морозова, бывшего преемником Курбского на посту Ливонского наместника, ждал один и тот же фатальный конец. Д. Хилков был казнен в 1564 г. М. Я. Морозов в 1573, а Ф. Бутурлин в 1575. Погибли на плахе и более близкие Грозному деятели, такие как М. Воротынский и А. Вяземский, опричник Ф. Басманов и др. Лишь относительно немногие приближенные Грозного подобно «заплечных дел мастеру» Малюте Скуратову, убитому в 1573 г. при осаде Пайде в Эстонии окончили жизнь более «естественным» образом (83).

Отрицание в этой связи, вслед за Р. Г. Скрынниковым, какой-либо угрозы со стороны царя жизни Курбского может пока заться недоразумением. Не кажутся совершенно убедительными и те доказательства, которые Р. Г. Скрынников приводит в подтверждение измены Курбского. Упоминание Сигизмундом II о «добром начинании» воеводы в 1562 г. вполне может говорить лишь о «наведении мостов» после опалы Адашева, но отнюдь не о передаче Польско-литовскому государству сколько-нибудь значительной информации. Сам Скрынников отмечает затруднен ность передвижения писем между двумя странами, что ставит под сомнение интенсивный обмен посланиями Курбского с королем. Вызвавшее подозрение Скрынникова наличие иностранных денег не может быть странным у военачальника, участвовавшего во многих походах; достоверно известно и о заеме Курбского у печерских монахов.

Предположение Скрынникова о выдаче Курбским Сигизмунду графа Арца достаточно не подтверждено. По замечанию Д. Кунцевича, ограбление Курбского «показывает как раз то, что князя в Литве не ожидала встреча; следовательно, можно думать, бегство не было заранее точно установлено» (84).

Таким образом, с современной правовой точки зрения бег ство человека от неминуемой несправедливой казни не может быть признано незаконным, но оно же не могло быть осуждено и с позиции феодальной этики. Еще раньше, чем Курбский изменил сюзерену (интересно, что беглец в переписке упоминает также о том, что целование им креста Грозному было насильственным (85), сюзерен нарушил договор несправедливыми репрессиями и угрозой смерти вассалу. Переход вельможи на сторону Литвы, кроме того, произошел в период весьма тесных этническо- культурных контактов между двумя странами. Из Литвы в Россию и обратно переходили многие представители знати. Магнаты литовского происхождения Бельские, Глинские, Вишневецкие занимали в России ведущие посты. В свою очередь, русские бояре И. Бельский и И. Мстиславский могли считаться прямыми претендентами на литовский престол, поскольку представляли в линии Гедимина то же поколение, что и Сигизмунд II. Этническим парадоксом в полемике Курбского и Грозного может быть также и то, что в жилах Грозного текло значительно больше литовской крови, даже чем у магнатов «двойного» происхождения: мать Грозного Елена Глинская была чистокровной литовкой.

Обличительный пафос Скрынникова в отношении Курбского может показаться тем более странным, что Скрынникову хорошо известно о том, что сам Грозный в течение 13 лет, с 1567 по 1580 год вел вполне определенные переговоры о бегстве в Англию с государственной сокровищницей. Н. Костомаров упоминает также о попытке Грозного и вовсе завещать свою корону Габсбургскому дому (86).

Тирания Грозного дает оправдание самому факту отъезда Курбского. Покидая свое отечество, боярин практически в первую очередь покидал репрессивную монархию Грозного.

Право личности избегать деспотизма было подробно обос новано теоретиками естественного права. Несмаотря на надуманные конструкции типа «общественного договора» и «естественного человека», теория естественного права содержала ра циональный антидеспотический заряд. Она отталкивалась от го сударственническо-централистских концепций эпохи абсолютизма.

Безусловно. признание прав личности не может быть безграничным. Не всякое выступление личности против общества и существующей власти может быть оправдано. Но право ХХ века видит в естественном праве справедливое содержание; ХХ век еще менее Х1Хго склонен приносить человека в жертву, по выражению Маркса, «иллюзорной общности». Гармоничное социальное объединение не должно ставить своего члена перед необходимостью бегства. В случае прямой угрозы жизни и благополучию гражданина он должен иметь право «разорвать контракт» с репрессивным обществом.

Ранний представитель теории естественного права на рус ской почве, Курбский в своих сочинениях выступил с позиции «свободного естества человеческого». В его «эпистолиях» впервые в России появляется сама идея светской свободы. «Затворил еси, укоряет он Грозного, царство Русское, сиречь свободное естество человеческое, аки во аде твердыни, и кто бы из земли твоеи поехал, по пророку до чюжих земель. . . , ты называешь того изменником, а естли изымают на пределе, и ты казнишь различными смертьми» (87).

Подобное решение проблемы национальных границ, идущее в русле идей эпохи Возрождения, показалось бы Средневековью космополитическим. Но именно в эпоху Возрождения перестали быть незыблемыми границы национальных государств, и на передний план выступила наднациональная общечеловеческая точка зрения. Недавний представитель жесточайшей средневековой монархии, личность противоречивая, Курбский в своем понимании свободы личности на целую эпоху опередил Грозного.

В сочинениях князя важен еще один момент: публичность его обращения к владыке, его открытый протест против деспотизма. Сочинения Курбского, в которых впервые в русской истории была подвергнута критике политика еще властвующего царя, в течении следующего века будут переписывать и хранить в личных библиотеках. Через несколько десятилетий, в начала ХУII века, они станут восприниматься, как обличение действительных причин смуты и военных поражений России этой эпохи.

Писаниям Курбского выпала таким образом важная роль в русской печати. Ими была начата имевшая столь большое значение в российской публицистике традиция антидеспотической инвективы, по выражению Плеханова, «позиции свободолюбия». В этой позиции Курбский, этот «первый диссидент» в России, выступил своеобразным предшественником вольной русской прессы.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Рылеев К Полное собрание стихотворений. Л. , 1971. С. 142; Толстой А. К. Стихотворения. М. : Худож. лит. , 1967. С. 183; Сельвинский И. Л. Самойлов Д. С. Голоса за холмами. Таллинн, 1985. С. 148.

2. Устрялов Н. Г. Сказания кн. А. М. Курбского. 2-е изд. Спб. , 1842; Иванишев А. Н. Жизнь кн. А. М. Курбского в Литве и на Волыни. Киев, 1849. Т. 12; Ясинский А. Н. Сочинения кн. Курбского как исторический материал. Киев, 1889.

3. Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М. , 1963;Зимин А. А. Опричнина. М. , 1964; Послания И. Грозного. М. ;Л. , 1951. Переписка И. Грозного с А. Курбским. М. ;Л. 1979.

4. Скрынников Р. Г. Курбский и его письма в Псково-Печерский монастырь // ТОДРЛ ИРЛИ. М. ;Л. , 1962. Т. 18; Его же: Измена Курбского // Скрынников Р. Г. И. Грозный. М. , 1975; Его же: Бегство Курбского // Прометей. М. , 1977. N 11. См. также работы Р. Г. Скрынникова «Начало опричнины» (Л. , 1966) и «Опричный террор» (Л. , 1969); Переписка Грозного и Курбского. Л. , 1973.

5. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 3, т. 56. М. , 1960. С. 544.

6. Курбский А. М. История о великом князе Московском // Сочинения. Т. 1. (Русская историческая библиотека, т. 31). Спб. , 1914. С. 234.

7. Там же. С. 237.

8. Ясинский А. Н. Сочинения кн. Курбского как исторический материал. С. 58.

9. Курбский А. М. Соч. Т. 1. С. 241.

10. Там же. С. 248.

11. Там же. С. 252-253.

12. Там же. С. 257.

13. Там же. С. 259.

14. Курбский А. М. Соч. Т. 1. С. 264.

15. Тюрьморезов А. Путеводитель по г. Юрьеву. Юрьев, 1915.

16. Курбский А. М. Соч. Т. 1. С. 276.

17. Разрядная книга Полоцкого похода царя Ивана 18. Васильевича. 1563 г. // Витебская старина. Витебск, 1885. Т. 4. С. 6667.

18. Курбский А. М. Соч. Т. 1. С. 278.

19. Скрынников Р. Г. Курбский и его письма в Псково-Печерский монастырь // ТОДРЛ. XVIII, М. Л. , 1962. С. 102. Я. С. Лурье, Переписка Гр. с Курбским в общественной мысли древней Руси. Переписка Грозного с Курбским, Л. , 1979, с. 220.

20. Там же. С. 10?; Andrejev N. Kurbsky’s letters to Vas’yan Muromtsev // The Slavonic and East Europ. Review. 1955. Vol. 23. N 81. P. ?.

21. Скрынников Р. Г. Переписка Грозного и Курбского: Па радоксы Эдварда Кинана. Л. , 1973. С. 2930.

22. Курбский А. М. Соч. Т. 1. С. 374.

23. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л. , 1979. С. 12, 308.

24. Курбский А. М. Соч. Т. 1. С. 377, прим. 4.

25. Там же. С. 379.

26. Там же. С. 381.

27. Там же. С. 382.

28. Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М. , 1975. С. 8687.

29. Ясинский А. Н. Сочинения кн. Курбского. . . С. 7273.

30. Там же. С. 67; Устрялов Н. Г. Сказания. . . Примеч. С. 213.

31. Карамзин Н. История государства Российского. Спб. , 1821. Т. 9, прим. 107, с. 36.

32. Акт Литовской метрики о бегстве князя А. М. Курбского // Изв. Отд. рус. яз. и словесности Имп. АН. Пг. , 1914. Т. 19, кн. 2. С. 284.

33. Иванишев А. Н. Жизнь кн. А. М. Курбского. . . С. ?.

34. Курбский А. М. Соч. Т. 1. С. 383, прим. 3.

35. Там же. С. 398.

36. Там же. С. 400.

37. Скрынников, ТОДРЛ

38. Там же, 386

39. Толстой А. К. Стихотворения. М. : Худож. лит. , 1967. С. 183.

40. Я. С. Лурье. Переписка Ивана Грозного с Курбским. . . // Переписка Грозного с Курбским, С. 220.

41. Там же, С. 220221. См. также Примечания//Переписка, С. 381-382.

42. Р.Г. Скрынников.

43. Соч. Курбского, т. 1, с. 407.

44. Там же. С. 409.

45. Там же, с. 321.

46. Третье послание Курбского. Переписка И. Грозного и А. Курбского, с. 110.

47. Первое послание Грозного. Переписка Грозного и Курбского, с. 35.

48. См. Археографический обзор в кн. Переписка И. Грозного с А. Курбским. С. 297.

49. Карамзин Н. История государства Российского. Спб. , 1821. Т. 9. С. 263-264.

50. Там же. Примеч. 478. С. 176.

51. РИО, т. 71, Спб. , 1892, с. 321, 428. См. Об этом Переписка Грозного и Курбского, с. 378.

52. Цит. по: Послания Грозного, М. Л. , 1951, с. 536.

53. Цит. по: Ключевский В. О. Курс русской истории // Со чинения:

54. (Шербатов. . . ) Цит. по: Соловьев Е. А. Иван Грозный: Его жизнь и государственная деятельность. Спб. , 1893. С. 70.

55. Белинский В. Г. Сочинения: В 9 т. Т. 1. М. , 1976. С. 479.

56. Цит. по: Соловьев Е. А. Указ. соч. С. 74.

57. Там же. С. 74.

58. Бахрушин (Цит. по: Лурье Я. С. Переписка Грозного с Курбским // Переписка Грозного и Курбского. Л. , 1979. С. 217. )

59. Правда. 1946. 4 сент. (?)

60. Цит. по: Мейлах М. Изобразительная стилистика позд них фильмов С. Эйзенштейна. М. , 1971. С. 97.

61. Михайловский Н. К. Критические опыты. 111. Иван Гроз ный в русской литературе. Спб. , 1895. С. 86.

62. Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М. , 1975. С. 93, 9091.

63. Цит. по: Ключевский В. О. Курс русской истории // Со чинения. М. , 1957. С. 198.

64. Карамзин Н. История государства Российского. Т. 9. С. ?

65. Цит. по: Соловьев Е. А. Иоанн Грозный. С. 76.

66. Материалы и статьи по истории Пробалтийского края. Т. 4. Рига, 1883. С. 36.

67. Карамзин Н. М. История. . . Т. 8. Спб. , 1821. С. 5868; Т. 9, примеч. 3.

68. Рылеев К. Полное собрание стихотворений. Л. , 1971. С. 142.

69. Пушкин А. С. Собр. соч. . . .

70. Цит. по: С. Е. Соловьев. И. Грозный, Спб. , 1893, с. 76.

71. Костомаров Н. Исторические монографии и исследова ния. М. ;Спб. , 1881. Т. 13. С. 317.

72. Михайловский Н. К. Критические опыты. Спб. , 1893. Т. 3. С. 86.

73. Соловьев С. Е. И. Грозный, С. 86.

74. Кизеветтер А. Грозный и его оппоненты. М. , 1898. С. 76, 85.

75. Ключевский В. О. Курс русской истории // Сочинения М. , 1957. Т. 11, ч. 2. С. 198199.

76. Плеханов Г. В. История русской общественной мысли. Т. 1. М. , 1914. С. 183.

77. Дубровский С. М. Против идеализации деятельности Ива на 1У Грозного // Вопр. истории. 1956. N 8; Дубровский С. М. Еще раз о великом государе // Знамя. 1965. N 1; Весе ловский С. Б. Исследования по истории опричнины. М. , 1963. Зимин А. А. Опричнина. М. , 1964 и др.

78. Кобрин В. И. Грозный. М. , 1979,

79. Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М. , 1975. С. ?; Его же. Бегство Курбского // Прометей. М. , 1977. N 11. С. 293303.

80. Зимин А. А. Россия в конце ХУ1 века // История СССР

81. Карамзин А. Н. История . . . Т. 9. С. 437.

82. Переписка Грозного и Курбского, примеч.

83. Скрынников Р. Г. Начало опричнины. С. 197; Его же. Оп ричный террор. С. 206; Зимин А. А. В канун грозных потрясений. С. 29.

84. Кунцевич Д. Предисловие к Акту Литовской метрики о бегстве Курбского.

85. Третье послание Курбского, Переписка И. Грозного с А. Курбским, с. 108.

86. Костомаров Н. Исторические монографии и исследова ния. Спб., 1881. С. 304. Эти факты признают также А. А. Зимин и Р. Г. Скрынников. (?)

87. Переписка И. Грозного с А. Курбским. Л. , 1979. С. 110.

(1986, 1989-90)

Эстония: история